Category: дети

любовь

ЖЕМЧУГ

Я твой ребёнок
До самой смерти,
До последних пелёнок
Ребёнок,
До последней жемчужной капли
Материнского молока.
И наследство моё –
Ожерелье,
Драгоценные жемчуга:

Эти чёрные, белые, серые –
В каждой:
Точка, песчинка, изъян,
Ночи гам,
Разноцветные утра,
Может, грамм
Или два
Перламутра
И вечерних сомнений чуток.

И нанизывается твоё ожерелье,
Пока ювелир не скажет:
«Ну всё, замок».

Я ребёнок.
Твой.
Я медлю в передней,
Мне пора бы к ребятам
во двор.
А я смотрю на тебя
И гадаю:
Впереди будут чёрные дни,
Я знаю,
Будут белые.
Будут серые.
Будет день последний –
Какой?
Какой?

любовь

Горюнов (из четвертой главы)

С возрастом Николай Александрович совсем поправился, округлел лицом и стал походить на женщину. Зимой к нему нередко обращались “гражданка”, когда он тяжело брел вокруг замерзшего Патриаршего пруда в поисках свободной скамейки – невысокий полный человек в бесформенном пальто и в бесформенной шапке, из-под которой кустом во все стороны торчали длинные вьющиеся седые волосы.

А теперь еще эти мартовские сопли – ну, что такое? – пришлось из старой простыни наделать больших квадратных платков, иначе на улицу нос не покажешь. В прямом смысле слова.

Утром Николай Александрович получил письмо из-за границы. Письмо, которое он ждал лет, наверное, десять. И теперь, вот, не решался открыть конверт. Он и на прогулку его с собой взял и теперь шел, чуть прихрамывая, по дорожке, покрытой тяжелым влажным мартовским снегом – чавк-чавк, поминутно чихал и сморкался в свой большой серый платок. А конверт – нераспечатанный – лежал во внутреннем кармане пальто.

По пути на Патриаршие Николай Александрович крутил головой и рассматривал витрины Малой Бронной. На зеркальных подиумах стояли элегантные манекены в элегантной одежде. Николай Александрович то и дело останавливался, чтобы поглазеть на очередную витрину и видел одновременно глянцевую красоту модных вещей и свое отражение. Чем дальше, тем больше он был собой недоволен. И особенно его раздражало это пальто – дешевое, китайское, поддельное. И никуда от него не деться – вот в чем ужас, до конца апреля придется носить его каждый день. Невыносимо. Николай Александрович вспомнил, как почти тридцать лет назад он купил в “Березке” новый австрийский плащ – писк моды. И как он ему шел, и как завидовали коллеги в институте, и как часто спрашивали женщины, почему он его так редко носит. Да просто было что носить. А теперь…

Такой солнечный день, возле Павильона совсем еще голый куст облепили клесты. “Надо бы хлеба им принести” – подумал Николай Александрович. Идти вдруг стало тяжело, воздух уплотнился – движения стали вязкими. Он решил присесть. Скамейка была не вполне свободна – рядом сидели какие-то странные молодые люди – как водится, с пивом, но вроде бы смирные. Николай Александрович устроился на самом краешке длинной желтой скамьи, предварительно подстелив газетку. Ну, что ж, пора прочитать, что там пишет Елена Николаевна. Вот и очки. Вот и конверт. Кипр, Ларнака, Елена Багдатис – Николаю Горюнову. Как-то очень официально. Сухо.

Collapse )
любовь

Все умрут, а я останусь

Я не ходил на школьные дискотеки. Вот буквально ни на одной не был. Их регулярно, конечно, устраивали, шумно отменяли, потом объявляли, что танцы все-таки будут. Это была часть системы поощрений и наказаний, которая, кажется, существует со дня основания первой общеобразовательной гимназии при Академии Наук (1726 год).

Наша школа вообще чудовищно отстает. А после революции 1991 года, кажется, отстала на целую жизнь. От кого/чего отстает?! (предвижу возмущенные крики в защиту среднего образования в нашей стране). Да от учеников своих же. От неумело матерящихся, смачно плюющихся, не знающих ни слова из «Карлсона» (привет Валерии Гай Германике из тьмы кинозала!), да и вообще с трудом говорящих по-русски «деток»…

А вот восседают за высокими столами училки – пришельцы из другого времени, ископаемые животные. Их не уважают, а с какого-то возраста и бояться перестают. Чему они могут научить? Они смертельно устали, они и боятся, и презирают своих учеников. В них давно уже распустилось и цветет махровым цветом ханжество.

15 лет назад они же учили родителей этих детей. Учили также и тому же. Уже те дети были не сахар (а какие – сахар? Привет Ролану Быкову и Кристине Орбакайте!). Уже тогда необходимо было что-то менять. Ну, нельзя было учить детей 1988-1993 годов также, как детей 1957-1963… Они просили других методов, других знаний, других учителей. Что же говорить об этих детях? Каждый заперт в своей коробочке. А училка может только взять линейку и ударить или наорать или два поставить или домой прийти/позвонить. Это кажется, весь арсенал? И потом в учительской грустные нищие несчастные люди будут жаловаться друг другу на оборзевших тупых детей, которым не нужны пушкин-лобачевский-карамзин, а нужно выпить-покурить-потрахаться.

Жаловаться, орать, запугивать, но не пытаться заинтересовать… Да и как может заинтересовать чем-то 9-10-11-тиклассника учитель, у которого на лице написано, что про те самые «выпить-покурить-потрахаться» он/она знает только из Большой Советской Энциклопедии.

А мне, конечно, повезло… И школа была хороша, и учителя молоды, и я застенчив. Но и у нас случались убийства (о них в духе стенгазеты сообщалось в рекреации первого этажа), и у нас в туалетах блевали с непривычки дешевым вином ребята из девятых классов, и у нас дрались, и у нас бездарно лишались девственности романтичные школьницы с детскими бантиками… Все было… А в конце моего обучения школа стала гимназией, молодые учителя, не найдя общий язык с руководством, разбрелись по другим школам, детей заковали в форму с гербом и свои «законные» места в классах заняли все те же одинокие комсомолки из 70-х… Вроде той, что когда-то сказала моей маме: «Ваш Дима неглупый мальчик, и хороший техникум ему обеспечен».

P.S.: Мы живем в какое-то блевотное время всеобщей разобщенности. Родители, дети, учителя… Одинокие, беззащитные и такие жестокие. И вот финал: накрытый стол (поминки, на которые никто не пришел), высохшая мать, подкаблучник отец – у обоих ни тени улыбки. А перед ними сидит-жует их единственная дочь, которую столько раз били-наказывали, что она привыкла уже. Эту дочку только что на грязных матах «на скорую руку» трахнул парень из одиннадцатого класса (быдло-мачо, так это называется?), а девушка этого парня отметелила ее сапогами, да пивком полила, да земелькой покормила. И вот она сидит, обоссанная, вся в крови и ест салат. А родители-роботы не знают, что и делать-то (когда успели дочку проспать? Вроде, ремень всегда наготове был?).

- Умойся, дочка…
- Иди на хуй, мама! Иди на хуй, папа!
- Мы тебя все равно любим…
- А я вас – нет.

И после будут плакать мать и дочь: каждая в своем углу. И вряд ли случится еще одна серия, в которой они найдут общий язык. Потому что такого языка не существует.

Чудовищно правдивый фильм сняла Валерия Гай Германика. Сходите, посмейтесь. А что еще остается?