Дмитрий Макаров (ondimon1) wrote,
Дмитрий Макаров
ondimon1

Categories:

Горюнов (из четвертой главы)

С возрастом Николай Александрович совсем поправился, округлел лицом и стал походить на женщину. Зимой к нему нередко обращались “гражданка”, когда он тяжело брел вокруг замерзшего Патриаршего пруда в поисках свободной скамейки – невысокий полный человек в бесформенном пальто и в бесформенной шапке, из-под которой кустом во все стороны торчали длинные вьющиеся седые волосы.

А теперь еще эти мартовские сопли – ну, что такое? – пришлось из старой простыни наделать больших квадратных платков, иначе на улицу нос не покажешь. В прямом смысле слова.

Утром Николай Александрович получил письмо из-за границы. Письмо, которое он ждал лет, наверное, десять. И теперь, вот, не решался открыть конверт. Он и на прогулку его с собой взял и теперь шел, чуть прихрамывая, по дорожке, покрытой тяжелым влажным мартовским снегом – чавк-чавк, поминутно чихал и сморкался в свой большой серый платок. А конверт – нераспечатанный – лежал во внутреннем кармане пальто.

По пути на Патриаршие Николай Александрович крутил головой и рассматривал витрины Малой Бронной. На зеркальных подиумах стояли элегантные манекены в элегантной одежде. Николай Александрович то и дело останавливался, чтобы поглазеть на очередную витрину и видел одновременно глянцевую красоту модных вещей и свое отражение. Чем дальше, тем больше он был собой недоволен. И особенно его раздражало это пальто – дешевое, китайское, поддельное. И никуда от него не деться – вот в чем ужас, до конца апреля придется носить его каждый день. Невыносимо. Николай Александрович вспомнил, как почти тридцать лет назад он купил в “Березке” новый австрийский плащ – писк моды. И как он ему шел, и как завидовали коллеги в институте, и как часто спрашивали женщины, почему он его так редко носит. Да просто было что носить. А теперь…

Такой солнечный день, возле Павильона совсем еще голый куст облепили клесты. “Надо бы хлеба им принести” – подумал Николай Александрович. Идти вдруг стало тяжело, воздух уплотнился – движения стали вязкими. Он решил присесть. Скамейка была не вполне свободна – рядом сидели какие-то странные молодые люди – как водится, с пивом, но вроде бы смирные. Николай Александрович устроился на самом краешке длинной желтой скамьи, предварительно подстелив газетку. Ну, что ж, пора прочитать, что там пишет Елена Николаевна. Вот и очки. Вот и конверт. Кипр, Ларнака, Елена Багдатис – Николаю Горюнову. Как-то очень официально. Сухо.

Елена Николаевна не писала отцу почти десять лет. Иногда они созванивались, но как-то редко и как-то коротко ни о чем говорили – Николай Александрович терялся и вечно был не готов, не знал, что спросить, твердил только: “Все хорошо, ничего не болит”. Иногда спрашивал о внуках. Но Елена Николаевна отвечала неохотно и быстро сворачивала беседы – “дорого, папа”. Дорого…

Когда в 1990 Николай Александрович был отправлен в отставку, воспитание Лены стало делом его жизни. Уроки музыки, уроки английского, каким-то чудом заграничные тряпки. Ему даже удалось “поступить” дочь в МГУ на филологию. Но это была его последняя победа. Дальше дочь сражалась в одиночестве. И надо сказать, побеждала. Сама выучила греческий и, кажется, переcпала со всеми живыми греками младше ста и старше пятнадцати, обитавшими тогда в Москве. А потом попался ей на пути киприот по фамилии Багдатис, вроде бы из небедной семьи, хотя тогда любой иностранец казался богатым человеком. На него были виды буквально у всех подруг Лены. Он их аккуратно укладывал в постель одну за другой, но жениться не собирался. И вдруг новость - Багдатис сделал Лене предложение. И она его приняла. Контракт киприота, однако, заканчивался раньше, чем учеба Лены, он умирал от любви, она тоже, - в общем, Елена Николаевна сменила фамилию, бросила учебу и отправилась навстречу новой благополучной жизни на остров Кипр. Что там у них было дальше, никто толком не знал, судачили, конечно, о хорошей жизни, но и только – в гости Лена позвать обещала всех, но в итоге никого не звала – даже папу. И вот теперь письмо. Настоящее живое, написанное от руки.

Николай Александрович вскрыл конверт. На сложенном в четыре раза белоснежном листе почерком человека, который давно никому никаких писем не писал, по крайней мере, по-русски, было аккуратно выведено:

“Здравствуй, папа!

Прости, что давно не писала и не звонила. Знаю, что ты скучал… У нас в семье столько дел, просто кошмар. Багдатис судится с братьями, дети болели. Не хватает ни времени, ни сил, ни денег. Но это все долгая история.
Папа, мы так редко общаемся в последние годы. Мне кажется, это неправильно. Ведь я люблю тебя. Я посоветовалась с мужем и родней – приезжай к нам, с визой, с билетами поможем. Может, со временем и перебраться к нам захочешь.

Приезжай! Познакомишься с внуками. Они о тебе часто спрашивают.
Чаще проверяй почту – жди сюрпризов! Скоро позвоню.

Лена”

Все. На ощупь через конверт письмо обещало быть длиннее… Она “посоветовалась с родней”. С родней мужа, видимо. Николай Александрович многократно перечитал это “ведь я люблю тебя”. Ему теперь хотелось сказать: “И я люблю тебя, Леночка”. Он прослезился, он заплакал. Вот так по лицу его текли слезы и сопли, он не утирал их, потом все-таки вытер и сказал себе: “эх ты, старый сопливый дурак” и еще “надо поехать, надо”.

***
До 1990 года Николай Александрович жил, как у Маркса за пазухой, баловался черной икрой на завтрак. Казеная дача, два автомобиля – свой и служебный, английская спецшкола для ребенка, японская техника, чешская обувь, румынская мебель – были все поводы считать, что жизнь удалась, и благодарить советскую власть. А потом рог изобилия опустел и наш советский Иов лишился насиженного хлебного места, вынужден был сдать ключи от дачи и рассчитать домработницу. Наконец, семья переехала в Москву, где на вырученные от продажи машины деньги как-то жила-перебивалась первые годы. Николай Александрович не раз повторял про себя: “Какое счастье, что квартиру тогда взял, ведь отказываться хотел…” Квартира на Малой Бронной была действительно хороша – второй этаж, три комнаты – большие, светлые, окна необычной формы и даже лепнина на потолках. Николай Александрович сам сделал ремонт, планов было громадье. Но неожиданно заболела и тихо угасла жена, дочь поступила в Университет и перестала бывать дома хотя бы и раз в неделю – он совсем остался один, стал часто хворать и редко выходил на улицу – разве что получить пенсию, купить что-то в магазине и иногда сделать “кружок здоровья” по Патриаршим.

О прошлом Николай Александрович не тосковал. Наступил момент, когда он снял со стены портреты обоих Ильичей, все свои многочисленные дипломы и почетные грамоты, фотографии встреч с Андроповым, Черненко и заграничными людьми с экзотическими фамилиями Кекконен и Койвисто - эти реликвии отправились на антресоли, и повесил по всей квартире вырезанных из календарей барышень Кустодиева и раззолоченные фонтаны Петергофа.

***
Теперь чуть не еженедельно старик находил в почтовом ящике весточку с далекого Кипра. То внуки пришлют открытку с печатными буквами “превет деда”, то извещение пригласит на почту получить денежный перевод, то еще что-нибудь небывалое. Тут и приглашение подоспело, и билет в Ларнаку курьер принес. И даже позвонила ласковая женщина, сообщив, что с визой проблем не будет:

– Жаль, конечно, что Кипр – теперь совсем европа и необходим шенген, но не волнуйтесь, у Вас никаких проблем не возникнет. Елена Николаевна обо всем позаботилась.

“Елена Николаевна позаботилась!” Он вдруг почувствовал себя нужным и любимым. Его ждут, его хотят видеть! Он купил внукам сказки Пушкина и стал готовиться к поездке. В мае месяце все формальности были улажены и счастливый Николай Александрович Горюнов прилетел на остров Кипр.

***
Вот он идет по огромному светлому терминалу аэропорта, шагает, забыв о больных суставах и лишнем весе. Чуть старомодный летний пиджак, аккуратно выглаженные брюки. Да и куда что делось? Где одышка? Где вечный насморк? Кто бы узнал в этом, пусть пожилом, но моложавом, молодящемся, витальном человеке то жалостливое существо непонятного пола, что грустно брело еще только два месяца назад по сопливым мартовским Патриаршим?

Надо сказать, что радость Елены Николаевны от встречи с отцом была заметно тише, чем аналогичное чувство Николая Александровича. Несколько постаревшая, поправившаяся, сильно накрашенная Лена позволила сдавить себя в объятиях, выслушала миллион комплиментов, но сама отвечала на все проявления отцовской любви довольно сдержанно. За целый час, проведенный ими в машине, она не сказала и десяти слов. Николай Александрович зато пел соловьем – было у классиков какое-то удачное сравнение с весенней рекой, которая прорвала плотину и вышла из берегов, залив города и села обильным паводком. Где-то в паузе, правда, у него возникло легкое беспокойство (легчайшее) и он все-таки, спросил дочь, отчего она все время молчит, но последовал ответ в том духе, что она за рулем, и папа снова защебетал:

- А где детки?
- Дома ждут.
- Я им привез подарок. Знаешь какой? Замечательный – “Сказки Пушкина”!
- Приехали, пап.
- Ой, и море рядом! Как вы красиво живете.

Море и правда было удивительным. Никогда не видел Николай Александрович такого восхитительного оттенка морской волны, такой легкой лазурной пены, такого светлого и спокойного морского горизонта, сливающегося где-то в далекой дали с небом без единого облака. Было жарко, но в то же время очень хорошо. И Николай Александрович почувствовал себя молодым – он вспомнил детство, пионерский лагерь в Крыму, высокии пинии, ленты в волосах девчонок, купания голышом, песни, костры… Где теперь Галя? Где Матюша? Где собранные в последний вечер и привезенные в Москву камушки-ракушки-шишки?

- Папа, познакомься, вот твои внуки.
- Здравствуйте, мои дорогие!

Он нежно обнимал этих тоненьких темноглазых темноволосых пацанов. Те улыбались, но вопросительно смотрели на маму. Елена Николаевна сказала им что-то по-гречески.

- Папа, они по-русски не говорят…
- Как не говорят? А на каком же говорят?
- На греческом и английском. Мы так решили все вместе.
Николай Александрович встал. Это было уже серьезно.
- Что значит, вы все вместе решили? – он передразнил дочь. – А я?
- Папа, ну, ты же был далеко… И потом, не волнуйся, третий язык у них будет русский. Вот ты привез им Пушкина, ну и учи с ними алфавит, пока ты здесь.

Елена Николаевна взяла детей за руки и пошла в дом. Озадаченный Николай Александрович пошел следом.

- У нас тут обычно много народу бывает – тети-дяди-братья… Этих Багдатисов на Кипре – легион. И все родственники. Как Петросяны в Москве. Но к твоему приезду мы попросили всех разъехаться, так что месяц будешь жить почти что один. Муж сейчас работает на другом конце острова и ночует в основном у матери. Так что будем здесь с тобой и детьми. Я взяла отпуск…
- Хорошо, Леночка! Как же я соскучился! Хорошо как!

Этот старый человек, давно уже забывший, что такое комфорт и уют, наслаждался каждым момент наступившего дня. А ведь впереди таких дней было еще много. И такой большой дом (больше даже, чем полузабытая казеная дача в подмосковье), и собственная широкая терраса, и дочь с внуками рядом. О чем, собственно, еще можно мечтать?

Так полетели дни – Николай Александрович много бывал на море, купался, лакомился фруктами и рыбой, что особенно была хороша здесь, пытался учить детей русскому языку (дети, конечно, ленились, но мама приказывала им по-гречески и те, понурив головы, повторяли без всякого энтузиазма уродливые русские слова), но особенно, конечно, предавался воспоминаниям. Посадит вечером перед собой дочь, выпьет бокал сладкого красного вина и как начнет: “А помнишь? А помнишь?” Дочь кивала, соглашалась, но было ощущение, что она тоже что-то хочет сказать. Николай Александрович, чувствовал это, пытал ее, но до последних выходных дочь молчала, как та рыба, которую она готовила на ужин.

Наконец, настал последний вечер пребывания Горюнова в гостях у дочери. Вечером был богато накрыт стол. Для разнообразия за ним появился даже обрюзгший полысевший Багдатис, впрочем, необычайно молчаливый. Дети тоже вели себя, как случайные гости на родительском собрании. Только однажды старший встал, чтобы прочитать выученное (а вернее, вымученное) для дедушки стихотворение Лермонтова “Ночевала тучка золотая”. Дедушка прослезился.

Говорила в этот вечер, в основном, Елена Николаевна. Говорила страстно. Если бы не обстановка, если бы не ракия, если бы Николай Александрович мог с иронией относиться к самому себе, он бы, конечно, узнал в выступлении дочери себя образца двадцатилетней давности. Также он вставал на трибуну, также прижимал сжатый кулак к груди и на общем собрании института отстаивал какие-то там решения очередного ильича-погононосца, которые именно в институте лесного хозяйства должны быть непременно “введены в жизнь”.

Елена Николаевна, в общих чертах, сообщила отцу следующее:

- Отец! Мы все посоветовались и решили, что ты должен переехать к нам. Здесь тебе будет хорошо: море, комната с телевизором (русские каналы подключим), внуки рядом. И я… И мы – Багдатис кивнул, не забыл еще русских местоимений - будем о тебе заботиться.
- Леночка, это самое лучшее, что я мог, что я мечтал только услышать… - Николай Александрович почувствовал, что еще немного, и он разрыдается.
- Но ты должен подумать о том, как распорядиться своим московским имуществом.
- Да каким имуществом, что ты…
- А твоя квартира? (Багдатис опять кивнул).
- Квартира? Ну, вот, меня не станет, она вам и достанется. Тебе и мальчикам.
- Папа, это несерьезно. Послушай, что мы предлагаем. Мы уже все-все спланировали. Твои дела по переезду займут где-то полгода. В это время ты передаешь мне право собственности на квартиру и я занимаюсь ее продажей (у нас есть в Москве хороший специалист – наша подруга). Эта самая Ксения – ты уже с ней разговаривал, она твоими визами занималась – нашла покупателя на квартиру, который готов прямо сейчас заплатить пятьсот тысяч долларов и купить комнату в том же подъезде на верхнем этаже.
- Комнату?
- Да, комнату. Ну, это всего на полгода. Потом ты переедешь сюда и мы ее тоже продадим. Решайся, папа. Этот человек – известный музыкант, он долго ждать не может.
- Ну, хорошо, если он не может… Давайте так сделаем, если вы хотите.

И Багдатис налил Николаю Александровичу еще немного ракии.

***
Вернувшийся в Москву Николай Алексанрович смотрел на все другими глазами. Мир казался ему полным красок, а будущее… Что сказать, у этого человека неожиданно появилось будущее. Теперь у него были европейские деньги, которые он с важным видом менял на углу Тверской и Садового, и неплохой летний гардероб. В магазине и в отделении Сбербанка она рассказывал всем, как хорошо на Кипре, как ему опостылела Москва и как он хочет поскорее уехать отсюда.

Вскоре позвонила Ксения, были оформлены необходимые документы и Николай Александрович переехал с несколькими коробками вещей в маленькую комнату с довольно грязным окном. Это была дальняя комната в шумной коммуналке на верхнем этаже. Переехав, он решил вещи не распаковывать, окно не мыть – зачем? Ведь скоро переезжать на Кипр.

Каждый день лета – в июне, в июле, в агусте – Николай Александрович дважды проходил мимо дверей своей бывшей квартиры и даже с удовлетворением наблюдал, как там начался и был довольно быстро завершен ремонт, как туда въехал тот самый знаменитый музыкант, как вносили в его бывшую квартиру рояль, виолончели в футлярах, книжные шкафы, разнообразную мебель.

Однако к началу сентября его начало беспокоить, что совсем редко звонит Елена Николаевна. Все реже и реже звонки, все короче и короче разговоры. А в октябре пришло письмо, опять пришло письмо “от Елены Багдатис – Николаю Горюнову”:

“Дорогой папа!

Процедура твоего приглашения к нам на ПМЖ затянулась. Ксения говорит, что здесь какие-то сложности. В общем, решение откладывается на неопределенный срок. Буду держать тебя в курсе.
Надеюсь, ты хорошо устроился. Может быть, попозже пришлю немного денег.
Привет от внуков.

Лена”

Он не успел еще особо поразмыслить над этим безрадостным посланием, как зазвонил телефон. Звонила Ксения:

- Николай Александрович, что у Вас случилось? Мне звонила Лена и сказала, что она отзывает все бумаги по Вашему вопросу. Что, кто-то другой будет Вашим переездом заниматься?
- Ну… видимо, да… я не знаю…
- Лена сказала, что они купили чудесный дом ближе к Ларнаке, гораздо больше. И теперь она может не работать. Мужу купили водный мотоцикл. Николай Александрович, Вы звоните еще, ладно, если что? Ну, всё, всего доброго Вам!

В тот день было очень холодно, на улице стеной прошел ледяной дождь, из старой рамы единственного окна беспощадно дуло. Николаю Александровичу пришлось открыть одну из коробок и надеть то самое нелюбимое бесформенное пальто, чтобы не замерзнуть. Теперь он сунул письмо в карман и заплакал, уткнувшись в рукав этого уродливого пальто. Как ему было горько, как одиноко ему было. За окном распогодилось и выступило солнце – холодное осеннее солнце. Оно осветило маленькую грязную комнатку, где Николаю Александровичу Горюнову предстояло провести зиму. Но, конечно же, только зиму. Весной Лена что-нибудь придумает, и он уедет. Да? Ведь так? Потому что если не так, то как жить дальше? И зачем?

Николай Александрович вышел на лестничную клетку. Подъезд был наполнен музыкой. Где-то внизу играли на виолончели и фортепиано. “Опять музыкант у МЕНЯ репетирует”. Он медленно спускался вниз, вместе с ним с этажа на этаж скользило какое-то отвратительное холодное солнце, заливавшее подъезд лимонно-желтым соком, от этажа к этажу все усиливалась музыка, все тяжелее было дышать. А ведь он шел вниз, а не вверх! Возле дверей своей бывшей квартиры он остановился и, опершись о перила, стал слушать.

И тут его окликнул мужской голос:

- Николай Александрович!
- А?
- Вам нравится Франк?
- Что?
- Соната Франка…

Ослепленный ярким закатным светом Горюнов не сразу увидел, кто с ним говорит. Наконец, из тьмы закутка возле почтовых ящиков проступил силуэт высокого мужчины в темном длинном плаще.

- Вы кто? Мы не знакомы… Да?
- Ошибаетесь, Николай Александрович. Мы с Вами очень хорошо знакомы. Мы когда-то с Вами работали в одном институте.
- Я Вас не помню.
- Работали. А потом Вы написали на меня донос. В министерство. Лично Ремезову С.С. Лесные дела, поведение, недостойное советского гражданина, подозрение в расхищении национального достояния.
- Вы на меня в обиде какой-то? – Николаю Александровичу стало немного не по себе. Чего-чего, а доносов он написал в своей жизни немало.
- Нет-нет, доносу хода не дали, так что… Что я буду на всякого стукача обижаться… – Он как будто улыбнулся там в темноте.
- Так чего Вы от меня хотите? Это дела давно минувших…
- А вот и нет. Всплыл Ваш донос, уважаемый Николай Александрович. Всплыл, надо сказать, в самый неподходящий момент. Вас могут по этому поводу вызвать в суд. Свидетелем обвинения. – Невидимый человек в плаще смаковал эти слова. – А нам это очень невыгодно. Очень невыгодно. Вот я и решил посетить Вас в Вашем уединении. А тут обнаружил, что дочка Ваша Елена Николаевна успела Вас обворовать вчистую. И живете Вы не в прекрасной буржуазно-империалистической квартире, а в скромной вонючей советской коммуналке.
- Это неправда! Они меня заберут скоро! - Николай Александрович даже взвизгнул в конце.
- Ну, да, конечно. Узнав, что Вашу чудесную квартиру купил маэстро, я подумал, что Вы упорхнули из страны. И еще я подумал, как вовремя. И я позвонил на Кипр Вашей дочери, сказался старым коллегой и спросил о Вашей судьбе. А дочь Ваша ответила, что Вы живете в Москве и всем довольны. Вот так.

Николай Александрович почувствовал вдруг невероятную тоску и усталость. Он сел на подоконник и будто кукла в театре повис на одном гвозде, безвольно опустив вниз руки и голову. Солнце село, и в подъезде было темно – хоть глаз выколи. Однако ему совершенно не было понятно, что хочет от него этот смутно знакомый человек. Тот, между тем продолжал забивать свои гвозди:

- Я собственно, не хотел делать Вам больно. Вы, вот, когда-то людям карьеры и жизни губили своими доносами. Вы делали им очень больно и были рады этой боли. Рады-рады, не притворяйтесь. А сегодня Вы видите, Николай Александрович, что Вы никому не нужны. Вы вообще никому не нужны. И не нужно, чтобы Вы жили. Это сейчас вообще никому не нужно.

Николаю Александровичу стало страшно. Но этот страх не подмывал его, как в детстве, броситься наутек. Нет, он, как тяжелая влага, наполнил все его тело, лишив подвижности и затруднив дыхание. Он заставил его закрыть глаза, хотя и так ничего не было видно. Николай Александрович уже не слушал собеседника, он представлял себя на берегу моря – рядом дочь, внуки, все смеются, а вот и зять жарит рыбу.

Играет виолончель.

Все хорошо.

Играет виолончель.

В этот момент леска обвила его усталую толстую мягкую шею, он еще успел почувствовать как она впивается в кожу, хотел закричать, но не смог, а только шумно в последний раз вздохнул и, как мешок с гречкой, свалился замертво возле дверей своей бывшей квартиры.
Tags: катя ремезова, конфабуляции, литературные игры
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments