любовь

***

И март был горяч,
И над пляжем Оки,
Отталкиваясь от детской руки,
Пролетали солнечный мяч,
Перьевой волан.

Долго не было снега
И склон походил
На лицо поэта Державина
Без белил

И румян,
Ибо не было на нём и цветов –
Желтых, оранжевых, синих,
Зеленых трав. 

А мне хотелось бы выйти к цветам, сказав,
Что их знаю по именам.
Но я, увы, не Адам. 

Да и белое всё сегодня, как новый век,
Ведь вчера неожиданно выпал снег.
Первоапрельской шубкой теперь лежит. 


А я, заокский отшельник, насмешник,
Фрик,
Модным ботинком сминаю ее воротник,
И надеюсь найти запоздалый подснежник
У Гаврилы Романовича в воротнике.
В крайнем случае, в парике.

любовь

РЕЙМС

"Стеклянный ангел –
четыре,
Резиновый –
чуть дороже.
Не сомневайтесь,
берите –
Любой поможет".

Теперь ноябрь,
в соборе –
Сыро,
темно,
пусто.
Внутри –
одинокий
турист –
Печальный
рыцарь
искусства. 

Пожары,
войны.
Красот
Осталась
самая малость.
Важно ли,
чья голова
тут вот
короновалась?

Попирая
над гробом
плиту
Ногами
в новеньких кедах,
Задумаюсь о былом...
А меня за локоть:
«Идём!
Время пришло
обедать». 

Улыбается
Реймский Ангел
За порогом
немного криво.
– Будто видел что?
– Да ради Бога!
У него
Видавшая виды тога,
И голова,
воссозданная
после взрыва.

любовь

***

Цокают птицы по крыше,

С ёлок падают шишки. 

Обнявшись как бурые мишки,

В подвале ночуют мыши.

Проснутся вот-вот. И домишко,

Где я, не спелёнут, зимую,

Почешется и очнётся,

И через дверь входную

Глубокий сделает вдох.

Встанет на ножки, на лапки –

По-кошачьи или по-птичьи,

Отправится в ближний черничник,

Снесёт меня там как яичко

И положит на ласковый мох.

любовь

***

как хорошо, когда все по коробкам, –
подумал бог и начал сортировку:

коробка «Франция», коробочка «Литва»,
стеллаж «Россия», «Штаты» – даже два.
ведь хорошо, когда раздельно, да? 

пока он рассортировать старался,
возникли и распались царства
и обесценились священные права.

бог целый день работал и устал,
но в комнатах порядок не настал.
он позабыл уже и сам, чего куда,

чего откуда. сам бог весть!
он плюнул и оставил все как есть.

любовь

ЧУМА

Придет чума.
Театры опустеют,
Настанет время малых форм,
Собраний камерных,
Интимных разговоров
И путешествий
В прошлое

(В небывшее и невозможное). 

А бабушка моя припомнит Бабу Вангу,
Святую воду дувшую из банки,
Безумную, беззубую, слепую –
Она давно в могиле и оттуда шепчет:
«Две трети человечества погибнет,
Вы не жильцы, я это вам вангую». 

Но мы, которые войдем, конечно, в треть другую,
Засядем в наших кухнях. Нам бы надо
Из макарон построить баррикады,
Из кукурузы и горошка – дот и дзот.

В чумное время возродится анекдот,
Поэт засядет за венок сонетов,
А секс, который стал уже и скучен и смешон,
Приобретет былую остроту.  

И может статься, кем-то где-то
Напишется опять «Декамерон».

любовь

СКЕТЧ

Вот человек.

Вот его скетчбук. 

Никакого мошенничества –

Только ловкость рук. 

Вот ещё человек.

Вот её каблук. 

Никак намерений,

Только тук-тук-тук. 

Вот другой человек – 

(Это я другой)

Он стоит поблизости,

Следя за рукой

Человека первого,

Рисующего туфлЮ

Девушки, говорящей

В телефон: «Люблю».

Оглянулась бы,

«Улыбнулася»,

Может, на листочке том

Поместилась 

Вся.

А не только ту-фель-ка,

А не только щиколотка.

Человек рисующий

Ждет сюжет пока.

И страницу поглаживает,

Будто та – щека.

любовь

СЛОВА

Никого не люблю,

Кроме тех, кто далеко,

Тех, кто давно,

И тех, кого больше нет. 

Ночью я – оригами: 

И так складываюсь,

И эдак, 

И корабликом могу, 

И журавликом,

И цветком,

И рыбкой. 

Но чаще лежу пластом. 

То исписанной стороной,

То чистой. 

Думаю: как же так?

Я же письмо. 

И во мне – слова, слова, слова

Любви.

Уже написанные

И еще пока нет. 

Слава словам любви! 

Они должны быть кому-нибудь сказаны. 

И поэтому я просыпаюсь, 

Умываюсь, выбираю парфюм, рубашку

И выхожу на сцену.

Назовем это так. 

любовь

***

Через Прагу неблизкий путь
На трамвае номер четырнадцать
В мой трёхзвездочный замок
С завтраком.
Чуть не пять остановок-«заставок»
Я хочу твой затылок лизнуть.

Почему не придумали слова другие?
А не шеи, щиколотки и уши?
Шея, кстати, по-чешски – «щие».
Но и по-русски – ничуть не лучше.

любовь

РАПУНЦЕЛЬ

Кабы был я бледной дéвицей,
Запертой в высокой башенке,
Приходил бы добрый батюшка,
Говорил бы: «Ой, что делается!
Всюду волки, звери страшные!
Ты сиди здесь, моя маленькая»!

Кабы были под косынкой
Золотые, не серебряные,
Неостриженные кóсыньки,
Поднимал бы ими папеньку.
Он бы баловал меня
Зеркалами, самоцветами,
Дорогими тувалетами.

Спрашивал бы батюшку:
«Что там делается в мире-то?
Те же волки, что обычно?
Те же звери, что всегда?
Может, мне спуститься времечко?
Потоптать траву зеленую?
Время встретить добра молодца?
Не отпустишь ли меня»?

Хмурился бы добрый папенька,
Смертным боем бил меня,
Бил меня, да приговаривал:
«Ах ты дочка несмышленая,
Девица неблагодарная,
Нет тебе другого мира,
Кроме неприступной башенки,
Нет тебе другого мужа,
Кроме твоего отца».
любовь

Дерево

Сколько нам отмерено?
Столетие-другое?
Окурками засеяна у станции земля.
Здесь вырастет до облака Окурковое дерево.
Для не знакомых с куревом
(И завязавших для)
Ученых – повод выступить:

«Не, не напрасно пожили,
Не просто так, наверное,
Здесь каждый день курсировал рабочий элемент.
И вовсе не для рапорта
Гулял по этой станции
Усатый, недовольный всем дружинник или мент.
Нет, были же садовники!
И где-то даже скульпторы!
И вот какой оставили на память монумент».