черновик романа с самим собой

Американки-певицы не живут долго.
Попела, помучалась – и в коробку, на полку.
Алмазики, бусики, позолоченный гроб.
Мусик дает интервью. Пусик целует в лоб.
Тело певицы теперь не поет, не скандалит,
В шелках возлежит, как и положено мертвой даме.
А голос совсем отделился и пошел по ушам….
По ушам разошелся. Платиновыми тиражами. 

(1)

Но пока мы еще играем
В бессмертную любовь,
В бескорыстную дружбу,
Пока не начались новые войны,
Пока еще живы родители.
Есть верные средства: доброе слово,
Бутылка вина, нож хирурга.

Двадцать лет не надевалась,
Хотя недавно чинилась снова
Бабушкина чернобурка.

(2)

“Почаще проверять исходящие”…
Что от меня исходит?
Сообщения? Вызовы?
Ну, нет. Вызовы обычно от других исходят.
Случается же, что куда-нибудь вызвали…
А иногда говорят: вызвонили.
От кого-то исходит сияние.
От кого-то – угрозы.
У директора в исходящих бывают
Духи от “Армани”. Бывают розы.

Хоть директор – и женщина.

(3)

Ты еще веришь
в завтраки на двоих?

Не по делу,
А потому что
самое главное дело –
с этим вот парнем завтрак.

Им завершается
Накануне прожитый день.

Жаль, что так часто без завтрака
Начинается завтра.

(4)

Сколько угодно снега.
Вот уж снега совсем не жалко –
Мартовского, горячего,
От дыхания тающего.
Бездыханным падающего.
Снега отчаявшихся,
Обещающего залежаться до лета,
Укрыть следы, смягчить падение.
Но падение, как потепление, –
Глобально. Необратимо.
Этого снега много… как грима
В прощальном поклоне
Неподражаемой Коломбины.
Снег грима смоет ливнем оваций.
Неотвратимо.

(5)

Сладкоголосая птица Обманго
Махнула крылами выше белого облака
Подсыпала голодному небесной манки
И пропела: подожди еще год или около.
Я поверил тебе, шестикрылая птичка
Отведал ледяного вина и холодной пищи
И зарылся в теплое одеяло. Заживо.
Открываю глаза – год прошел. Ну, надо же.

(6)

Сказка о потерянном племени.
О добрых, красивых, совестливых.
Сосланных, высланных… Растрелянных.
И о нас, выживших, но - как бы сказать? - потерянных.
Научившихся молчать, терпеть, быть невидимыми.
И забывших, какого мы роду-племени.
Ставших ну просто чужими – вылитыми.
Нам бы ухватить себя за нос, посмеяться своему отражению,
Отругать себя словами. Последними самыми.
Это повесть об угасшем пламени.
О том, какими мы были, прежде чем стали старыми.

(7)

Полоски на рубашке:
Досчитал до сотни.
Полоски на запястье:
Сбился со счета.
Подводя итоги,
Подчеркивал недостачи?
Ты бубнишь: «еще есть ожоги…»
Я вторю: «еще и ожоги в придачу…».
Ты снимаешь галстук,
расстегиваешь ворот.
Я же не отвожу взгляда
От полосок – у запонок, на запястьях…
И карман – вот так крой – будто вспорот.
И камера. «Не снимай. Не надо».